Авторская программа Светланы Буниной «Частная коллекция» Украинский прорыв: литература в поисках витальности. Памяти Игоря Рымарука и Юрко Покальчука. О новых переводах Ю. Андруховича, О. Забужко, С. Жадана.


Авторская программа Светланы Буниной «Частная коллекция» Украинский прорыв: литература в поисках витальности. Памяти Игоря Рымарука и Юрко Покальчука. О новых переводах Ю. Андруховича, О. Забужко, С. Жадана. (скачать аудио).


Программа: Частная коллекция


Наконец, несколько слов о тех материалах, которые могли бы, вероятно, подборку дополнить. Конечно, хотя в подборке оказалось довольно много имён (и совершенно замечательные имена молодых авторов, о которых я уже сказала немного, — Ткачук, Глодзь, Бабкина), она всю палитру цветущей украинской поэзии не охватывает. Можно было бы включить стихи других двадцатилетних — например, Олега Коцарева, Сашко Ушкалова. Это поколение очень активно сейчас в украинской литературе. Мы попытались просто дать диалог, дать условную перекличку между поколениями и разными регионами Украины. Просто заинтересовать читателя, чтобы дальше он знал, к чему ему обращаться, да? Но дело еще в том, что подборке должна была предшествовать статья. Статью писала я, она называлась «Украинский прорыв: литература в поисках витальности». Помните, у Лидии Гинзбург была такая работа: «Литература в поисках реальности», да? Я это обыграла и назвала свою статью «Литература в поисках витальности». Потому что происходящее сегодня в украинской поэзии — это действительно какой-то невероятный всплеск жизненных сил. И, пожалуй, именно к этому пику своей жизнеспособности украинская поэзия шла долгие-долгие годы. Просто мы того не замечали, мы о том не знали или не хотели знать. О чём я и попыталась всерьёз поговорить. К сожалению, мне не часто встречаются попытки именно всерьёз поговорить о том, почему начался расцвет в украинской литературе и какие традиции украинской литературы заслуживают внимания. Не только современная литература, но и то, что было в этой литературе раньше, и то, чего мы по каким-то причинам не знаем. Гораздо чаще встречаются статьи, где есть понимание украинской литературы как экзотики — и современной украинской поэзии как замечательной, интересной экзотики. Но ведь это не так. Речь идёт о большой литературе, которую мы почему-то узнали только сегодня, и в этом я вижу проблему. Увы, статья в итоге не пошла и не стала частью материала — именно из-за некоторых редакционных разногласий, которых нам не удалось преодолеть. Но поскольку сегодня у меня есть возможность рассказать, о чём же я там писала, я это сделаю, и, по сути, попытаюсь провести такой эксперимент: прочитать эссе в эфире своей программы. Знаю, по крайней мере, одну программу, где читаются эссе — это программа Бориса Парамонова. Я ни в коей мере не претендую ни на его изобретательность, ни на столь же выразительную манеру подачи… Я прочитаю это эссе только потому, что считаю проблемы, поставленные в нём, принципиально важными для нас как для читателей украинской поэзии. Давайте не будем бояться ставить какие-то вопросы честно и остро.


УКРАИНСКИЙ ПРОРЫВ:
ЛИТЕРАТУРА В ПОИСКАХ ВИТАЛЬНОСТИ

Сегодня в профессиональных кругах все чаще заходит речь о современной украинской литературе — ее обескураживающей новизне, свободном взаимодействии с несколькими интеллектуальными традициями, наконец, растущем числе имен и объединений, к которым стоит присмотреться. Попросту говоря, — о ее расцвете. Непросто поверить в этот расцвет на задворках технократизма, глобализма и (нам ли не знать) самодовольного материализма, забывающего отнести творчество к сфере жизнедеятельности человека. Не вполне очевидно, откуда взялась сама энергия прорыва, ведь среднестатистический читатель — впрочем, сегодня единица почти мифическая — назовет два-три, от силы пять имен украинских классиков. Вот и маячит за окном фейерверк, случившийся не то чтобы совсем некстати, но как будто вопреки, в укор кулуарным будням современной русской литературы. Не исключено, однако, что эта вынужденная кулуарность приведет-таки к пересмотру критериев «большого» и «малого» канона.

Не будем кривить душой: с шевченковских времен классическая украинская литература была катакомбной литературой, а каждый украинский классик так или иначе обрекал себя на роль подземного классика. Каким виделся нам масштаб Леси Украинки, взявшейся за драматические поэмы незадолго до Блока, разлившейся фонтаном женского гения за два десятилетия до Ахматовой и Цветаевой? Что знали мы об этой «национальной» поэтессе, владевшей десятью иностранными языками, включая древнегреческий? В какой мере осознавали неординарность Ольги Кобылянской, расколдовавшей модернистский эрос раньше Зинаиды Гиппиус? Что хотели знать о блестящем политике-интеллектуале Владимире Винниченко, авторе экспериментальных драм и романов, один из которых («Записки Курносого Мефистофеля») значится в числе источников «Мастера и Маргариты»? Что могли знать о самобытнейшем поэте-метафизике Богдане-Игоре Антоныче, обладавшем слухом Рембо, чутьем Есенина и зоркостью Фроста? Как представляли себе, наконец, нравственный пафос Шевченко, стоявшего перед реальностью государственной тирании и персонального соглашательства, не верившего в прогресс с повадками Петра и Екатерины и замахнувшегося в поэме «Сон» на проблему теодицеи — так отчаянно, как затем сделает это Достоевский? Боюсь, мы редко задавали себе эти вопросы. Осип Мандельштам, приехавший в Киев в 1919 году и повстречавший там будущую жену, прилепился сердцем к шевченковскому «Кобзарю» — а потом год от года впускал в свою поэзию украинизмы, порой таинственно мерцающие в его программных произведениях (яркий пример — глагол «прокинется» в знаменитой «Ласточке»). Но в этом, как и во многих других отношениях, Мандельштам у нас был один.

Какой датой обозначить начало украинского прорыва — времени, когда родственная литература вышла из приставшего к ней подполья? Вряд ли эта дата совпадет с днем объявления государственной независимости, хоть и отзовется в нем. Возможно, она приходится на конец 1980-х, когда молодые Юрий Андрухович, Виктор Неборак и Александр Ирванец объединились в литературную группу «Бу-Ба-Бу» (бурлеск — балаган — буффонада) и, уверенные в том, что «владеть языком» значит отказаться от консерватизма и лицемерной серьезности, начали устраивать свои первые перформансы. Вероятно, она совпадает с написанием в 1994 году романа Оксаны Забужко «Польові дослідження з українського сексу» («Полевые исследования украинского секса»), в котором выстраивалась феноменология любви и страха в украинской культуре и предлагалась экстравагантная — впрочем, к близким выводам пришел и Жиль Делез в своей последней работе «Критика и клиника» — концепция литературы как формы и метода национальной терапии… Конечно, она связана с появлением блестящих литературоведческих трудов Соломии Павлычко, заложившей основы украинской гендерной критики и описавшей границы нового научного дискурса в реалиях современного украинского языка. Но, скорее всего, начало этого прорыва обозначилось раньше — по крайней мере, в 1985 году, когда украинскую интеллигенцию потрясла смерть милостью Божьей поэта, тончайшего лирика Василя Стуса, осужденного за «антисоветскую деятельность» и умершего в лагере строгого режима. Умершего в карцере, в ходе вынужденной голодовки протеста — во время, считавшееся вегетарианским…

Не думаю, что национальные литературы, в тот или иной период истории лишенные витальности, впоследствии проходят положенный цикл «в ускоренном темпе». Можно предположить, что происходит симбиоз, приращение накопившейся энергии к полю чужой, более развитой традиции (вспомним обескураживающую новизну романов Ф. Достоевского и Л. Толстого). Так, с конца 1990-х разговоры про украинский постмодернизм стали стихать, едва начавшись, — стилевая палитра новой литературы оказалась столь многообещающей и многогранной, что заставляла задуматься об условности терминов. Объявленная у нас «новая сентиментальность» также неприменима к литературному пространству соседей: сегодня их традиция реализует себя в жизнестроительстве и жизнетворчестве, затрагивающем, в первую очередь, возможности самого языка. Происходит обмен культурной информацией между западными, восточными и центральными регионами (как мы помним, исторические судьбы разных частей Украины весьма отличны) — и за ощутимыми нюансами подходов все ярче проглядывает структура целого, напоминающего, возможно, феномен-феерию Серебряного века…

— И вот здесь я хочу сделать маленькое отступление. Когда говорят, — и Дмитрий Кузьмин говорит справедливо, — что новизна украинской литературы, её достоинства связаны с тем, что она сегодня развивается по западным канонам, опережая русскую литературу, что она находится в активном диалоге с современными литературами Европы, я хочу подчеркнуть ещё и то, что украинская литература сегодня — феномен сама для себя, феномен как таковой. Потому что такого блистательного языка, на котором пишут украинские авторы, живого, многогранного, обнаружившего невероятный потенциал, — такого языка можно только пожелать любой действующей литературе. Понимаете, здесь собственно языковой расцвет, расцвет слова как такового. Вот об этом хочется, чтобы мы знали, да? И возвращаюсь к тексту, который я читаю.

Не удержусь от того, чтобы привести короткий пассаж из эссе Ю. Андруховича: «Через двести лет после разудалой «котляревской» провокации искус писать на украинском остается столь же сладким <…> То есть сегодня, как и двести лет назад балансируя на удивительно шаткой грани между возрождением и вырождением, он (этот язык — С.Б.) вновь богат едва ли не найценнейшими для искушаемого писателя чертами: недооформленностью, незаполненностью, амбивалентностью, пластичностью, а главное — омнипотентностью, или, как говорит мой коллега Тарас Прохасько, — тотипотентностью, все-возможностью. Это дает мне основание признать его, языка, бессознательную молодость. По высокому счету, он остается сегодня всесторонне открытым и, если позволите мне тут поделиться тайным знанием, именно писатели могут договориться между собой о том, что будет считаться этим языком завтра» (перевод мой — С.Б.).

В канун миллениума мне довелось читать лекции по русской литературе ХХ века студентам Харьковского университета. Некоторые из них уже тогда были авторами запоминающихся украинских текстов, а после стали приметными лицами формировавшегося литературного процесса. И вот что удивительно: кто-нибудь из этаких свободно держащихся молодых людей мог невзначай заглянуть на занятие по ОБЭРИУ или русскому постмодернизму — и тогда оказывалось, что он знает наизусть раннего Заболоцкого и готов сравнивать вслух прозу Пелевина и Саши Соколова. А еще — читать Сильвию Плат и Милоша. Опыт живой встречи с этим поколением говорит мне, что именно здесь — в культурной активности, в свободе развития и самовыражения единичного сознания происходит сегодня подлинный «украинский прорыв». Он определяется открытостью новому (и другому), готовностью трансформировать опыт переживаний в культурный текст. В этом отношении украинская литература основательно опережает украинскую политику (к слову сказать, сочетание «украинский прорыв» позаимствовано мной из названия программы одного популярного премьер-министра). А должно ли быть иначе? Разве не за литературой остается определение горизонтов национального развития, как и сам образ возможного — возможно рождающегося (!) — соотечественника? Разве не впечатляющ сам характер этого опережения? Так в цветаевском определении любви: и секрет, и перспектива в том, чтобы «видеть человека таким, каким его создал Бог и не осуществили родители»… В эпохи, когда культура (и язык как часть этой культуры) излучает свою неоспоримую витальность, повседневность выравнивается в притязаниях и невольно приходит в зависимость от большего силового поля. Иногда такие эпохи определяются как ренессансные… И опять-таки вообразите себе: сегодня, сейчас в крупных украинских городах совсем еще молодые люди все чаще приходят на вечера современной поэзии, переживая их как нечто актуальное и живое, — и нередко знают имена Издрика, Жадана, Карпы и Сняданко.

Журнальная подборка, собранная из разных имен, — всегда лишь набросок (или, в случае особенной удачи, — полотно импрессиониста). Поэтому составителям показалось естественным отказаться от привычных иерархий в пользу диалога, ощущения живого разговора между поэтами разных культурных поколений и географических регионов. Запад Украины представлен на этих страницах Юрием Андруховичем и тремя поэтами из поколения «двадцатилетних»: Галиной Глодзь, Екатериной Бабкиной и Галиной Ткачук. Восток страны репрезентируют «тридцатилетние»: Сергей Жадан, Анна Яновская и Роман Трифонов. Столичную поэзию мы связали с именем Оксаны Забужко, а поэзию украинской диаспоры — с фигурой Василя Махно. Коллекции такого объема катастрофически мало, чтобы приобщиться к литературе, находящейся на пике жизнеспособности. И все же не так мало, чтобы присмотреться к развитию этой литературы — а затем, возможно, обратиться к оригинальным текстам…

Жизнь культуры периодически напоминает об условности расстояний, не говоря уже об условности сиюминутной политической конъюнктуры. Нашей поэзии, как и любой другой, необходимо ощущение контекста, знание лучших форм современного искусства. Что же касается множества людей, не так давно бывших нашими соотечественниками, то они по-прежнему нуждаются в русской литературе. Свободной литературе, обладавшей (и обладающей?) пафосом всемирной отзывчивости.



Как вы наверное заметили, в конце статьи прозвучал вопрос… Итак, мне бы хотелось сегодня, чтобы мы говорили не о моде на украинскую литературу, не о каких-то неожиданных тенденциях в украинской литературе, которая раньше не знала якобы никаких влияний, а теперь вдруг оказалась говорящей в унисон с современной западной поэзией. Мне хотелось бы, чтобы мы всерьёз задумались о традициях, которые существуют в украинской литературе, чтобы мы перечитали таких замечательных классиков, как Леся Украинка, Владимир Винниченко, Богдан-Игорь Антоныч, и поняли, что в украинской литературе всегда была эта «западная», европейская линия, которая теперь переживает расцвет. И мне очень жаль, что мы до сих пор не представляем себе рефлексии на эту тему самих украинских писателей: что у нас не переводились эссе Юрия Андруховича, за редким исключением, что у нас совершенно не переводились интеллектуальные исследования Оксаны Забужко, что мы не читали замечательную Соломию Павличко (великолепного, фантастического литературоведа), которая так писала о проблемах гендера, о проблемах феминизма в литературе, что высказывания наших женщин — не только феминисток, но и просто женщин-писательниц — кажутся глубоко вторичными и неоригинальными… И очень жаль, что у нас нет сожаления о нашем веками складывавшемся незнании. Я желаю нам впредь так не ошибаться. И сейчас назову навскидку несколько писателей, которые сегодня работают в Украине, чьи тексты стоило бы почитать, и, может быть, не бояться, а почитать их на украинском языке. Это не так сложно, украинский язык всё-таки похож на русский. Я назову имена Игоря Рымарука, Олега Лышеги, Наталки Белоцерковец, Александра Ирванца, Юрия Издрика, Оксаны Забужко, Виктора Неборака, Петро Медянки, Ивана Андрусяка, Ивана Ципердюка, Юрия Бедрика, Василя Герасимьюка, Тараса Федюка и более молодых: Ирэна Карпа, Наталка Сняданко, Олег Коцарев, Сашко Ушкалов, Ростислав Мельников, Богдан-Игорь Горобчук. В общем, читайте украинскую литературу — и «Хай вам щастить!».

В конце передачи я не могу отказать себе в удовольствии прочитать маленькое стихотворение по-украински, стихотворение рождественское и волшебное. Это текст Ивана Малковича, он называется «Із янголом на плечі. Старосвітська балада», то есть «С ангелом на плече. Старосветская баллада» (ищите его на странице блистательной украинской литературной энциклопедии «Плерома» — www.ji.lviv.ua/ji-library/pleroma). Ангел по-украински  — янгол. Здесь будет описываться путь человека, жизненный путь человека, очень одинокий, очень печальный. Этот человек идёт «в ніде, в невороття» — в никуда, но он идёт со своим ангелом на плече.

ІЗ ЯНГОЛОМ НА ПЛЕЧІ
Старосвітська балада

Краєм світу, уночі,
при Господній при свічі
хтось бреде собі самотньо
із янголом на плечі.

Йде в ніде, в невороття
йде лелійно, як дитя,
і жене його у спину
сірий маятник життя, —

щоб не вештав уночі
при Господній при свічі,
щоб по світі не тинявся
із янголом на плечі.

Віє вітер вировий,
виє Ірод моровий,
маятник все дужче буха,
стогне янгол ледь живий…

А він йде і йде, хоча
вже й не дихає свіча,
лиш вуста дрижать гарячі:
янголе, не впадь з плеча.

Всего вам доброго. С вами была программа «Частная коллекция» и я, Светлана Бунина.



Страницы: 1 2 3

Администрация Литературного радио
© 2007—2015 Литературное радио. Дизайн — студия VasilisaArt.
  Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100   Яндекс цитирования
Выступление Льва Наумова на выставке «Неизвестные письма и рукописи Александра Башлачева» в Москве.
Литературное радио
слушать:
64 Кб/с   32 Кб/с